September 10th, 2014

Рассказ четвёртый

Предлагаемый рассказ – тоже страница истории жизни в первые послевоенные годы. Один факт, о котором говорит Василий Павлович в этом рассказе, явился для меня новостью. Возможно, вы тоже обратите на это внимание.

Первый раз в первый класс

В августе месяце 1945 года мне исполнилось 8 лет – пора в школу. Родители не хотели меня отпускать, надеясь, что со временем я перестану заикаться и тогда пойду в учиться.

В нашем селе жила чета старых учителей: Яков Петрович и Елена Петровна, которые убедили мать отпустить меня в школу.

– Пусть идет, будет вместе со сверстниками, научится читать, пересказывать, это будет ему нелегко, но постепенно и заикание пройдет, – говорили они маме. Они оказались правы. Вначале, если меня вызывали к доске (класса до четвертого), в классе стоял хохот. Я, красный как сваренный рак, старался читать и пересказывать прочитанное, страшно заикаясь.

В первый послевоенный год в школу пошли ребята разных возрастов. В первый класс пришли 8,9,10,11-летние, которые не учились в войну.

Мама мне сшила из домотканого материала (холста) сумку, пришила две пуговицы, чтобы ее застегивать – это был мой портфель. Карандашей, ручек, перьев, чернил не хватало, а с бумагой была еще большая проблема. Чернила делали из сажи. Наскребешь из трубы, растворишь в воде - получалось что-то похожее на чернила. Иногда их делали из дубильных орешков, которые образуются на листьях дуба.

Моя первая учительница – Наталья Петровна, уделяла мне большое внимание, ей приходилось не только успокаивать ребят, чтобы они не смеялись надо мной, но и подолгу говорить со мной, настраивать меня, чтобы я не боялся говорить. От страха, что буду заикаться, я заикался еще больше. Но год от года заикался все меньше и меньше. В четвертом классе только внутреннее волнение вызывало у меня частичное заикание.

Школа находилась на выгоне, возле въезда в село, состояла из двух зданий. Одно – старое, деревянное, обнесенное столетними липами и другое – длинное одноэтажное здание, называлось «новое». Чуть дальше находилось маленькое кирпичное строение. Оно сохранилось до сих пор – это бывшая церковно-приходская школа, четыре класса которой когда-то заканчивал мой отец. Рядом стояла полуразрушенная церковь, за которой начинался погост.

Учеников в школе было много, с одного моего хутора Сафоновки было более двадцати. Занятия велись в две смены. Зимой между школами на переменах велась настоящая война в снежки. Многие приходили на урок с синяком под глазом.

Весной и в начале лета залезали в церковь за грачиными яйцами. Однажды на большой перемене кто-то из ребят подал мысль связать ремни, у кого есть, и закинуть эту «веревку» за крюк, который находился под куполом колокольни. Затем решили кого-либо из ребят обвязать вокруг пояса и тянуть за второй конец этой «веревки», поднять под колокольню – там было грачиных яиц – уйма! Так и сделали: наверное, половина учеников сняли со своих штанов ремни, бечевки и просто веревки, все это связали, пробовали растягивать – получилось крепко. Залез кто-то из ребят и накинул эту связку за крюк, нашелся смельчак – Иван, согласившийся завязать себя за пояс и масса ребятни под крики: «Раз, два – взяли!» – стали поднимать его вверх.

А ремешки были разные, веревочки – тоже, и когда подняли Ивана довольно высоко, чей-то ремешок не выдержал. Смельчак стал падать на толпу зевак. Ударился он больно, но спасло Ивана то, что он упал на нас, ребятишек. Больше всего попало Толику Суслику со второй бригады. Он поднялся, закашлялся кровью и с тех пор стал заикаться, а сам «летчик» – Иван, он жил на выгоне, недалеко от школы, получил кличку «Вечный», отделался легким испугом. С тех пор охотников лазать в церковь за грачиными яйцами заметно поубавилось.

Наступила зима 1946/47 годов, суровая и снежная. Снег был на уровне с крышами сараев, так что нам можно было кататься прямо с крыши и под бугор, на речку. Времени на катание было уже поменьше, нужно было делать уроки. Читать я научился быстро, но читал нараспев, так меньше заикался. Писали самодельными чернилами на клочках бумаги, на газетах. Каждое утро, почти из каждой хаты выходили ученики и все гурьбой шли в школу. Ребята постарше один за одним бросали учиться и шли работать в колхоз. С первого класса и по третий со мной учился сын писателя Константина Воробьева – Владимир. Жил он у бабушки в Роще, недалеко от моего дедушки Федора.

Один раз я был у него дома. Их огромная хата стояла на краю лощины, под стать хате была и хозяйка – бабушка, мать писателя, наверное, двухметрового роста, суровая старуха. Почему-то в детстве мне казалось, что хаты похожи на своих хозяев, вернее, хозяек. Вот стоит, нахохлившись, с чуть нависшей соломенной крышей на окна, которые смотрят как-то сурово на мир, ну, копия тетка Варюха. А вот окна чуть-чуть наклонились в разные стороны, немного раскосые, что придает хате веселый вид – ну чем не хохотушка, веселушка тетка Донечка! И так в каждой хате можно было найти что-то общее с хозяйкой.

На утреннике, на Новый 1947 год нам в школе давали подарки. Этот первый подарок я, да и не только я, буду помнить до конца дней своих. Страна лежала в руинах. Промышленность только начинала восстанавливаться. О каком сельском хозяйстве могла идти речь: пахать, косить, молотить было не на чем, все делалось вручную. Но наши правители во главе со Сталиным все же изыскали средства и возможность вручить еще голодным детям – небольшой ломтик черного хлеба, политый пахучим растительным маслом и посыпанный сахаром. Каким вкусным для нас, ребятишек, был тот драгоценный подарок!