Category: дача

КОМУ ДАНО ПРАВО РЕШАТЬ: ТУШИТЬ ИЛИ НЕ ТУШИТЬ ПОЖАР?

Явственно, из раннего детства, помню пожар  у наших соседей.

Когда сентябрь уже клонится долу, в    курских краях  это сезон  уборки картофеля.
Ведь картофель  тогда, в послевоенные годы, был стратегическим ресурсом у крестьян.
Его урожай делили на три неравные части: самую большую - на продажу, как правило, в Донбасс, где очень ценили  "курскую рассыпуху".
Вторая часть -  неприкасаемый запас -   к весне, "на семена".
И третья часть, что осталось - на еду.

Как правило, в эти дни стояла прекрасная погода. Нынче она зовется  "бархатным сезоном".
А тогда  просто была ранняя осень: теплынь,  летит паутина.
И, почему-то,  необыкновенно  прозрачным становился  воздух.
И  было слышно, особенно к вечеру, как  стучит картофель, который бросали в ведра   не  только у нас, но и  на  соседних огородах.

Была в те времена незабываемая традиция - печь картошку в костре, разводимом прямо на убранных грядках.
Мы, дети, не могли дождаться этой  божественной минуты - достать из прогоревшего костра   картофелину  с обугленной кожурой и, перекатывая её в ладонях, чтобы не обжечься, начинали  чистить, вдыхая аппетитный аромат   печеной бульбы.

Но  костры на огородах   имели один недостаток.
Ботва картофельная, которую мы стаскивали в одну большую кучу, была уже сухой и прогорала очень быстро,  а жаркого пепла - именно того, в котором и пекся картофель, было мало.
Тогда некоторые односельчане придумали: надо принести со двора несколько  брикетов торфа и добавить в костер.
Торф горел очень медленно, зато тлел долго. Как раз то, что нужно.

Через одну хату от нас жила семья моей крестной.
Её муж Митрофан вернулся с фронта сильно контуженный, потерявший слух. Крестная - Доничка - могла только кричать, чтобы он что-то услышал.
Митрофан был одним из первых, кто вынес торф на огород.
Но он же был единственным, кто догадался, когда костер затухал, собрать остатки торфа в кошель, снести его и с огорода  и поставить "под сарай".

Надеюсь, что вы уже поняли, что происходило дальше...
Помню, что кто-то в середине ночи громко стал стучать в окно и кричать: "Пожар! Пожар!".
Мои  родители мигом вылетели из  хаты,  а мне мама наказала  остаться на месте.

В окошко я видело зарево, которое разгоралось неподалеку,
Стоял невообразимый крик, стучали ведра,  лопаты,  кто-то подавал какие-то указания и т.д. и т.п.
Конечно, я, маленькая девочка одна в ночном доме, с такой  бедой, что шла и нас, лежала, спрятавшись  под одеялом ни жива, ни мертва.
Но старалась уловить все звуки: что с пожаром, где горит.

Утром вернулись родители.
Оказывается,  у соседа  МИтрофана - через дом от нас, разгорелся торф, перекинулся на сарай, а затем и на хату.
Произошло это  уже за полночь.

И тут кто-то увидел или почувствовал  разгорающуюся трагедию.
Побежали по селу.
Тотчас вышли сотни людей: стали заливать водой из реки и колодца   крышу их дома и соседского.
Одна женщина  по имени Мара, ее в селе  звали богомольной,  пришла с иконой, стала с ней с нашей строны  и начала громко молиться...
В общем, к утру отстояли  часть крыши домика Митрофана, и наши хатки, в сторону которых дул огненный ветер.

Вот, думаю:  кто-то же мог сказать, что тушить не надо -  затратно, само остановится, когда сгорит.
Думаю, как чудовищно это могло прозвучать  в то тяжелое, голодное,  нищенское время. Да, впрочем, как и в любое другое, даже  в сытное  и счастливое.

 А теперь, видно,  от богатства  или чего-то другого  мы  запроосто  произносим эти слова - и ничего-с, безответственно  горим...
Кто  и кому дал это право: решать, что тушить пожар - затратно, дорого? Кто? Кому? По какому праву?
Даже тогда, когда только начиналась катастрофа, когда пожар был ещё локальным...

Когда я училась в школе, нас учили гордиться  богатством России - тайгой.
Учителя говорили, что тайга спасает мир, так  как это легкие планеты.
Что там удивительный животный мир.
Что тайга - это уникальный подарок природы, что его надо беречь.
 И ведь - берегли!

И. Последее.
Не знаю, как для кого.
Для меня с тайгой погибает  та  детская  гордость за  уникальность  Сибири.
А, значит, и страны.

ГЛУБИННОСТЬ ПОВЕДЕНИЯ НАШЕГО ЧЕЛОВЕКА

На днях была в своей деревне.
Навестила, в том числе, и дальних родствеников.


Когда уходила,  моя сестра в четвертом поколении, протянула  два  крупных красных помидора.
"Это - первые,  созревшие на грядке, помидоры. Мы приберегали  специально  для вас", - сказала  Надежда.
Конечно, я попыталась найти аргументы "против" такого подхода.
"Сыну своему передайте, пожалуйста",  - попросила я.
"А сыну - еще два зреют, к выходным подойдут", -  был дан ответ.
"Себе оставьте", - пробовала отговориться я.

"Нет", -  сказала родственница. "Вначале - для вас, потом - сыну, а потом подойдут  помидорчики и для нас".

Что тут скажешь?
Ведь учит нас психологическая наука: любите себя. а потом - других.
Других - потом.

Ан нет, вот он глубинный русский человек: вначале поможет  ближнему, а только потом - себе.

Так сложилось, особенно, в сельской культуре.

Есть в этом  высокое качество любви и сострадания, поддержки  и уважения.

Может быть и не надо  настаивать на современном подходе: полюби себя, а других - потом.
Вспомним при этом наставление Предстоятеля  Русской православной Церкви Патриарха  Кирилла, идущее из глубины веков : " В главном - единство, во второстепенном - свобода,  во всем - любовь".

Прежде, чем поделиться  со своими близкими первой парой красных ароматных  плодов , для убедительниости  сделала фотографию.

.

Првда же, симпатяги, только что с грядки!

Рассказ третий: Галчонок

Благодарю вас, дорогие читатели. За то, что прочли рассказы, откликнулись своими комментариями. Кто-то зашёл ко мне в бюро, сказал свои впечатления. Кто-то позвонил. Прочтите, пожалуйста, и этот – «Галчонок». Заранее благодарю вас.

Галчонок

Наш любимый лесок Пятый, да и лог под одноименным названием, для нас, «детей войны», которых, по моим подсчётам, было более тридцати с одного хуторка под названием Сафоновка, численностью хат таким же, как и количество детей, были нашими спасителями.

В лесу было много съедобного – заячья капуста, дикорастущие лук и чеснок. Но особенно вкусны были побеги клёна с их сладковато-кислым белым молочным соком.

С наступлением весны вся ребятня переходила на подножный корм, хотя многие военные вёсны не приносили нам радости. По вспаханным огородам мы собирали оставшуюся под зиму картошку, из которой было много полугнилой. Мама пекла из неё «оладьи», которые называли «тошнотиками». Сеять было нечего и большинство женщин вырезали из картошки «глазки», а сама картофелина шла на еду. Глазки служили посевным материалом для огорода.

Иногда мне поручали присматривать за соседскими гусями, за это я получал кружку молока и ломтик хлеба.

Приближалась зима 1943/44гг. До конца войны было ещё далеко. Редко, но очень желанные приходили треугольники – письма с фронта, от отца. Почтальон был самый нужный, желанный человек, его ждали и встречали в каждой хате. Приносил он и похоронки. Тогда, то в одном конце села, то в другом раздавались душераздирающие крики и причитания бедных женщин. Ведь каждая из них верила, что её муж, сын, брат останется живой и вернётся с победой, что эта беда не коснётся их семьи. Эта вера в победу жила в каждой просторной хате и в тесной землянке. Она помогала жить и выживать в этих невероятно трудных условиях.

После освобождения Курской области от немецких захватчиков, положение населения мало в чём изменилось. Пахали как свои огороды, так и в колхозе, в основном на коровах (у кого они были), другие же пахали на себе. Сеяли в колхозе вручную всё, в зависимости от семян: что было, то и сеяли. Привязывали к большому подситку (сито – приспособление для просеивания муки) полотенце и завязывали на шее. Брали горстью из подситка семена и рассеивали их перед собой, боронили почву тоже на коровах и на себе.

Коровы, как бы осознавая трудности хозяев, смиренно, с красными от натуги глазами, тянули эту лошадиную работу. Их не били, не ругали, только слышалось: «Но, милая, пошли. Отдохни, устала». И корова тяжело вздыхала, останавливалась и закрывала глаза, из которых иногда текли слёзы. Видимо, и им было тяжело до слёз, как и хозяевам.

Как-то, находясь в лесу Пятом, рыская между кустами вместе со своими друзьями в поисках чего-нибудь съестного, я подобрал выпавшего из гнезда маленького беспомощного галчонка. Думаю, что с ним делать? Оставить эту почти голенькую птаху в лесу – это для неё верная, неминуемая смерть. Положил галчонка в пазуху, под майку, и пошёл домой. По пути он всё время царапал мне живот своими остренькими коготками.

Придя домой, решил покормить своего найдёныша. А как, чем? Накопал в огороде червей, даю – не клюёт. Порвал их на мелкие кусочки и, раскрывая одной рукой клюв галчонка, другой клал эту еду ему в рот.

Как я был рад, что удалось покормить его. Возникла проблема, как его напоить. Я видел, как мама иногда поила маленьких цыплят и гусят – изо рта. Набрав себе в рот воды и просунув клюв галчонка, мне удалось и напоить его. Ура! Значит, будет жить!

Так продолжалось довольно долго, и мой пернатый друг стал быстро подрастать и превращаться в настоящего грача. Любил галчонок сидеть у меня на плече и, когда я бежал, он мотал крыльями, а коготками держался за мою рубаху.

И вот настал день, когда он покинул меня, улетел. Видимо, почувствовал себя взрослым. Погоревал я, погоревал, ну что поделаешь. Спустя дней десять после этого, я пошёл вместе со своими друзьями в соседний лесок под названием Шостый за терном (как у нас в селе говорили «за дером») и шиповником. Вдруг, из стаи грачей, летевших над нами, отделилась одна птица, сделала над нами несколько кругов и села мне на плечо. Посидела пару минут и полетела догонять свою стаю. Что мне хотел сказать мой пернатый друг? То ли он благодарил меня за то, что я его спас и выходил. То ли он хотел проститься со мной. Подкатил мне комок к горлу, и я горько заплакал. Всю оставшуюся дорогу до леса я проплакал. Ребята тоже грустные шли молча.

Этот случай я вспомнил, когда, будучи студентом фармацевтического училища, уезжал из родного дома на целину, в Казахстан.

Иду по дороге в Медвенку. Стояло яркое, солнечное утро июльского летнего дня. Ни ветерка, ни тучки на небе. Вдоль дороги колосились хлеба, свои, родные. А я ехал убирать такие же хлеба, но незнакомые, чужие. Настроение было двойственное, наверное, как у того грачонка, которого я в детстве вырастил. Хотелось остаться в своём гнезде, с родными, которым я бесконечно благодарен за всё, что они сделали для меня. И в тот же момент, хотелось улететь со своей стаей, со своими новыми друзьями в неизвестность под названием «жизнь». И я, не скрою, опять всплакнул. Но тут затормозила машина и незнакомый шофёр довёз меня до Медвенки.